«Если бы мне сегодня рассказали эту историю, я бы не поверил»
Воспоминания ярославца Семена Бройде о жизни во время и после войны
Дети войны - особенное поколение. Им рано пришлось повзрослеть и взять на себя совсем не детскую ношу. Наряду со взрослыми они трудились на благо Победы, а затем восстанавливали разрушенную страну. Воспоминаниями о том страшном времени и жизни после войны поделился труженик тыла Семен Иосифович Бройде.

Никто не поверил, что немец сможет дойти так далеко
Моя родина - город Загорск, современный Сергиев Посад. Семья наша жила очень бедно. Отец был малограмотным, ездил по всей округе на заработки. Домой приезжал только на выходные, привозил деньги на житье. Мама в свое время не окончила ни одного класса, не умела даже писать. После того, как переболела тифом, лишилась слуха, говорила, но себя не слышала.

Когда мама забеременела братом, на тот момент в семье уже было двое детей - 8-летний я и 2-летняя Женя, отец решил отправить нас к своим родителям под Гомель, в еврейском поселке жила наша большая родня, 52 человека. В мае 1941 года мы уехали в Белоруссию. Там было прекрасно. И вдруг началась война… Что делать? Сначала никто не поверил, что немец сможет дойти так далеко. Но через пять дней взяли Минск, а от него до Гомеля недалеко. Остаться? А вдруг немцы придут? Решили уехать домой в Загорск. Папа в то время работал в Ярославле, ему обещали здесь дать маленькую комнатку. На восьмой день войны, рано утром, на полуторке, которая была у одного из родственников, выехали в сторону Москвы.

Целый месяц снилось все, что увидел
В первый день пути не увидели ни одного солдата. Шли только машины, то с народом, то без. Все убегали. Нас остановил патруль, от него узнали, что по железной дороге добраться куда-либо невозможно. Ее и вокзал разбомбили напрочь. Нас предупредили, что нужно быть очень осторожными: немцы сбросили большое количество парашютистов, переодетых в русскую форму. Патрульные посоветовали нам свернуть с центральной дороги на проселочную, так как немецкая авиация уничтожала все машины, которые видела.

Мы свернули на проселочную дорогу, и вдруг чистое небо превратилось в тучу: летели немецкие самолеты, их было очень много. Они шли тихо и так низко, что казалось, могли задеть крыши. Я сидел в кузове, мама с сестрой в кабине. Было так страшно, что я спрятался под запасное колесо. В какой-то момент выглянул и увидел летчика, так же хорошо, как вижу сейчас вас. Он открыл окошко в кабине самолета, склонился вниз и тоже увидел меня. Может быть, ему стало жалко меня и поэтому нас не тронули. Самолеты ушли. Шофер свернул с дороги, дальше мы добирались пролесками.

На второй день в машине закипел радиатор, нужна была вода. Не доехав до станции трехсот метров, шофер остановился и побежал за водой, я с ним. Какая картина открылась перед моими глазами... Все вокруг тлело, от товарных вагонов остались одни остовы, пассажирские вагоны разбиты. На платформах, рельсах, около вокзала - повсюду лежали трупы. Я испугался, закричал и побежал обратно. После этого целый месяц по ночам кричал, снилось все, что увидел.

В один из дней нас остановили две женщины и попросили довезти их. Шофер согласился. Оказалось, что женщины были из партизанского отряда. Говорят, что в первые дни войны этих отрядов еще не существовало, но в лесу народу было уже много - и взрослых, и детей.

Партизаны рассказали, что один мост к Москве разбит, другой заминирован. Просили нас не торопиться. Они все проверили, разминировали мост, после этого мы смогли продвинуться дальше. На электричке добрались до Москвы. В общей сложности ехали до столицы 6 или 7 дней, а всего-то 700 километров.

Москва показалась тихой. На Ярославском вокзале нас ждал отец. Он повез нас в Загорск. Плохо помню этот момент: зашли домой, я еще запнулся за порог, упал и, видимо, от страха и испуга не мог говорить. Только видел, как плакала мама. В Загорске мы жили месяц. Практически без вещей, без всего. Отец же снова уехал в Ярославль.

Как можно быстрее уезжайте, немец уже под Москвой
А немцы все продолжали наступать, бомбили и бомбили. В октябре они подошли к Москве. Папа прислал письмо, которое читала нам соседка, ведь мама не умела. Отец сообщал, что не может выехать за пределы города. Он писал: «Как можно быстрее уезжайте, немец уже под Москвой. Все деньги, что есть, высылаю вам». Мама всех быстро собрала, и мы поехали на вокзал за билетами. Ехать предстояло на Дальний Восток, поезда шли только через Ярославль.

Помню, какой расстроенной тогда была мама. Ехали до Ярославля долго. Поезд все время останавливался, пропускали военные эшелоны, которые шли с Урала. И когда уже близко подъехали к Ярославлю, маме стало плохо. Врачей рядом нет. Проводник по связи вызвал из Ярославля скорую помощь. Когда подъехали, нас уже ждали. Маму забрали в родильный дом, а мы с сестрой остались на вокзале. Мама успела сообщить папе, не знаю до сих пор, каким образом, что мы там. Папа с солдатом прибежали на вокзал и отвезли нас к приятелю отца, с которым они вместе работали. Больше папу мы не видели, он погиб в 1942 году. 27 августа мама родила брата.

Рядом с этой семьей жил военком. В один из дней, это был конец октября, он зашел и сказал маме: «Милая моя, уезжайте, не сегодня-завтра немец будет здесь». Нас проводили до речного вокзала и посадили на пароход, который вез оборудование с эвакуированного завода. Ни кают, ничего не было. Мы и еще несколько семей расположились на полу около моторного отделения. Там было потеплее. Спали на железном полу. Плыли 10 дней; хорошо, что еда была с собой. Пароход пришел к Сызрани. Два с половиной километра мы в числе целой колонны людей пешком добирались до станции. Мама несла подушку, в ней лежал мой маленький брат, завернутый в летнее одеяльце. Три дня жили на станции, прямо на улице. Шел дождь, было так холодно. Сестренка постоянно плакала.

Эшелон смерти
На третьи сутки ночью подали пустой товарный состав, длинный-длинный. Весь народ бросился к этому составу, до него было метров 100. Люди бежали, падали, кричали. Что творилось! На улице темнота, ничего не видно.

Мама говорит: «Меня держи за полы пальто и Женю держи». Я схватил сестру за руку, побежали. У поезда мы были уже далеко не первые. Мама смогла как-то протиснуться сквозь толпу и бросить маленького брата с подушкой в вагон. Потом забралась сама. Мы с сестрой стояли внизу. Мама схватила Женю за руку и втащила ее. А я не мог забраться в вагон, сил больше не было.

Взрослые женщины отпихнули меня, я остался в стороне, не знал, как подойти к вагону, забраться. И когда на улице оставалось человек двенадцать, а весь товарный вагон был забит до отказа, я кое-как смог вскарабкаться. Не мог увидеть свою маму. Стал кричать, звать ее. Уже думал, что потерял ее. И вдруг она тоже стала мне кричать, я услышал и пробрался к ней.

Ехали мы три недели. Без еды, воды и туалета. Сестра всю дорогу плакала, просила поесть и попить. Поезд мог идти по 10-12 часов, иногда долго стоял, пропуская эшелоны. Если стояли долго, мама бежала на привокзальную площадь, там были маленькие базарчики, и обменивала свои вещи на хлеб и картошку. Даст одну картошину и говорит: «Не ешь всю сразу, оставь на вечер и следующее утро». Еще жевали солому.

У нас была небольшая кастрюлька с ручкой из проволоки. Когда поезд останавливался, я брал ее и под вагонами других поездов бежал искать воду, иногда удавалось найти даже горячую. Возвращался обратно, при этом боялся расплескать драгоценные капли и давал пить маме. Очень часто народ искал лужи, чтобы попить. Если находили, то вокруг собирались по 20-30 человек. А на следующий день кто-нибудь умирал. Каждое утро на протяжении всего пути выносили по два-три человека. Никого не хоронили, тела оставляли на земле в метрах десяти от вагона. Нас уехало, как уже стало известно позднее, больше двух тысяч человек. А доехало только 700. Правильно наш поезд называли поездом смерти.

Смотрела на пустую подушку и молчала
Мы прибыли на станцию Макушино Курганской области. На улице было -35 по Цельсию. Нас посадили в сани и повезли в деревню. Дед-извозчик дал тулупы, чтобы не замерзли. Пока ехали, он повторял одну и ту же фразу: «Не спать, не спать».

Стемнело, когда мы добрались до деревушки, в которой было всего 11 покосившихся домов. До избы дошли с трудом, ноги не держали. Нас встретила 83-летняя бабушка. Мама положила подушку на лавку, раскрыла ее и при свете тускло горящей лампадки мы увидели, что ребенка нет… Я первый раз видел мать такой. Она смотрела на пустую подушку и молчала, даже не шелохнулась, только прижала меня и сестру к себе.

Дед выскочил на улицу и через некоторое время принес уже полузамерзшего брата. Что только ни делали: по щечкам хлопали, переворачивали, водой брызгали, но ребенок не подавал признаков жизни. Бабушка забрала его на печку. Чуть позже зашла соседка, тоже пожилая. Что они с хозяйкой дома делали, так никто и не узнал, но в четыре утра раздался детский плач. А через день брат покрылся фурункулами с ног до головы. Лечили его семь месяцев, от боли он кричал почти всегда. Успокаивался только тогда, когда старушки чем-то мазали его и заворачивали в простыни.

От усталости терял сознание
На третий день к нам пришла бригадирша и сказала: «Давайте хлопца на работу, пусть кормит вас». Дали мне длинное пальто, которое подвязывали веревкой в три обхвата, большую шапку и валенки на вырост. Две недели вместе с 10 ребятами, им было от 11 до 16 лет, мне - 8, работал на складе. Мы насыпали зерно в мешки, мальчики постарше таскали их к выходу.

В декабре стали работать в лесу на заготовке дров. Они нужны были для топки паровозов, которые ходили на фронт. Для каждой бригады устанавливали норму - 10-12 деревьев в день. Две женщины пилили деревья, ребята постарше обрубали сучья и распиливали бревна на чурки. А мы таскали эти чурки в сани и собирали спиленные сучки для костра. Ровно в полдень нам привозили обед - горячий суп. Этого момента все ждали больше всего. Ежедневно в конце дня мне выдавали 10 картошин, каравай хлеба, крупу, для маленького брата пол-литра молока, когда забивали скот - требуху. И один раз в 10 дней давали полведра крови, которая, застывая, превращалась в студень. Вот как питались.

Работали по 12 часов, без выходных. Даже болеть не имели права: заболеешь, семья останется голодной. Это был невыносимо тяжелый труд. Я приходил домой, открывал дверь… и больше ничего не помнил. От усталости практически терял сознание. Даже не знаю, кто успевал меня подхватить. Просыпался только в постели.

В марте нас перевели на ферму, там заготавливали навоз для полей. Кто постарше, разбивали его ломами, а я таскал эти куски. Надо сказать, что относились к нам хорошо. Женщины плакали, глядя на то, как тяжело приходится детям. В мае начались посевные работы. Нас выстраивали в шеренгу, на шею вешали мешок с зерном, и мы раскидывали его по сторонам. Уходили за много километров. На подводах привозили еще зерна, и мы шли дальше, а потом на этих лошадях возвращались домой.

Эвакуированные дети Ленинграда
В конце 1941 года на станцию Макушино привезли детей, эвакуированных из блокадного Ленинграда. Им было от 4 до 14 лет. Ребят разместили в клубе на станции, в школе, помещениях райсовета и бараках. Многих увезли в соседние села и районы. Кто был постарше, работал, как и мы. Среди приехавших детей было много больных. Им не могли помочь, и вскоре, как рассказывали местные жители, кладбище стало пополняться маленькими холмиками.

Летом 1942 года по одному или целыми группами дети начали сбегать. Одни беспризорничали на станции, другие смогли уехать в сторону фронта, третьи пытались вернуться в Ленинград, чтобы отыскать своих родителей.

Маленький добытчик
В июле 1942 года, в один из дней, дедушка приехал за нами и, никому ничего не сказав, увез на станцию. Оттуда в сторону Москвы отправлялся воинский эшелон, к которому прикрепили несколько вагонов для беженцев. Добирались до Ярославля долго. Поезд останавливался, наши вагоны отцепляли, и мы стояли в тупиках по 2-3 дня, ждали, пока нас кто-то вновь прицепит.

Ярославль встретил нас воздушной тревогой. Город бомбили с конца июля 1941 года до осени 1943-го. Немцы уничтожали стратегически важные объекты: заводы, мосты, железнодорожные станции. В 1942 году разбомбили поезд с детьми, которых везли из блокадного Ленинграда. Все ребята погибли.

Мы с мамой устроились на работу в сапожную мастерскую, которая обслуживала госпиталь. Мама работала с утра, я вечером. Но днем отдыхать было некогда: приходилось доставать еду.

Я стелил на полу пальто, сажал на него брата и сестру, привязывал их за ноги к ножкам стола, чтобы они не уползали, одевался и бежал к госпиталю. Там стояло 6 ящиков с отходами. Уже было заведено, что один из них мой; если кто-то на него покушался, я дрался. Собирал в мешочек очистки и остатки каши, которую не доедали раненые. Из очистков делал оладушки. Жарил их на примусе, вместо масла была вода, пар шел по всей квартире. Детям очень нравилась такая еда. Кашу оставлял на обед маме. Из крапивы, которую собирал, варили суп, добавляя в него полугнилую картошку. Чай всю войну пили с сахарином. По карточкам нам выдавали немного продуктов на несколько дней.

По выходным бегал на Московский вокзал чистить обувь. Начальник вокзала заприметил меня, видел, что я голодный. Приносил паек, который собирала ему жена на обед, и делился со мной. За мою работу военные отдавали свои гимнастерки и галифе, а мама потом перешивала эти вещи. Несколько раз даже давали тушенку. Я не мог дождаться, когда закончится день, чтобы прибежать домой и отдать ее маме.

На зиму нужны были дрова для печки. Каждый день перед работой я ходил на Которосль, туда, где сейчас находится гостиница Юбилейная. Раньше по реке сплавляли лес. Я собирал прибившиеся к берегу бревна, обвязывал их веревкой и волоком тащил в гору. А бревна мокрые, тяжелые. Иногда ждал, когда кто-то пройдет мимо и поможет втащить их наверх. На плечах от веревок были глубокие раны. Мама смазывала их, делала подкладки, ничего не помогало.
Made on
Tilda